Изысканная кираса со знаком волка

Book: Иван-Царевич и С.Волк

со знаком волка (Шанс: %); со знаком мартышки (Шанс: %); со знаком мартышки (Шанс: %); со знаком мартышки (Шанс: %); со знаком мартышки ( Шанс. Это Зеленый предмет го уровня типа «кольчужный доспех», помещаемый в ячейку «Зеленый». Комендант был в стальной кирасе, в сапогах выше колен и вооружен Среди этих разбойников порядка было не более, чем в стае волков или гиен. поздравил ее, расточая хвалу в самых изысканных выражениях. Жанна пришпорила коня и, взмахнув мечом, подала знак к атаке.

Две галки, устраивавшиеся на ночлег в густо-зелёных тяжелых от снега лапах вековой кремлевской ели, звонко и радостно рассказали о собрании заговорщиков попрятавшимся в застрехах монастырской крыши воробьям. Воробьи выразили свое глубокое возмущение сонным чириканьем.

Одна из галок разволновавшись перелетела на самую верхнюю ветку, закачалась, едва не потеряв равновесия, и на кремлевскую мостовую из неотесанного дикого камня густо просыпалась радужная снежная пыль.

Поэтому от множества людей в тяжелых влажных одеждах скоро стало душно. Тяжелый запах пота, чеснока и перегара кружился над столом в центре комнаты, за которым сидели главари. Кто-то постучал по медному подсвечнику. Вступительное слово взял глава организации — Федор Никитич Романов. Совсем недавно молодой красавец Федор Романов имел на Москве самый богатый дом и сорил деньгами как легендарный царь Мидас.

Его выезд потрясал воображение: Он не мог допустить, чтобы где-нибудь нашелся лучший наездник или более удачливый охотник. Федор Никитич был, разумеется, первейшим щеголем, превосходя всех роскошью одеяний и умением носить. Если московский портной, примеряя платье, хотел похвалить заказчика, то говорил ему: Она была настолько велика, что голова стала казаться маленькой как у микроцефала и постоянно клонилась на грудь, отчего Федор горбился и смотрел на всех исподлобья.

Те отрицательные черты Годунова, которые еще при царе Иване проступали только в зародышевом виде, развились в последние годы в тяжкие злоупотребления властью со стороны Бориса, что причинило неисчислимый ущерб Боярской думе и нам лично. Годунов, который проявлял полную нетерпимость к коллективности в руководстве и работе, допускал грубое насилие над всем, что не только противоречило ему, но что казалось ему, при его капризности и деспотичности, противоречащим его установкам.

Он действовал не путем убеждения, разъяснения, кропотливой работы с людьми, а путем навязывания своих установок, путем требования безоговорочного подчинения его мнению. Тот, кто сопротивлялся этому или старался доказывать свою точку зрения, свою правоту, тот был обречен на исключение из руководящего коллектива с последующим моральным и физическим уничтожением. Годунов ввел понятие "враг народа". Этот термин сразу освобождал от необходимости всяких доказательств неправоты человека или людей, с которыми ты ведешь полемику: Так попали под железную пяту тирана магнат Бориска Борковский и наш брат Александр.

Само понятие "враг народа" по существу снимает, исключает возможность какой-либо идейной борьбы или выражения своего мнения по тем или иным вопросам даже практического значения.

Основным и, по сути дела, единственным доказательством вины сделалось, вопреки всем нормам современной юридической науки, "признание" самого обвиняемого, причем это "признание", как показала затем проверка, получалось путем физических мер воздействия на обвиняемого, в том числе и щекотания. Закончив свою краткую минут на сорок пять зажигательную речь Федор Никитич протер от выступившего пота свою наметившуюся лысину и присел.

Тут же из полумрака кельи к ярко освещенному столу круг которого собрались старшие заговорщики, супруга его Ксения Ивановна мощным толчком выставила тощего, небольшого роста, с короткой шеей и длинными руками разной длины, хлюпающего носом юношу лет пятнадцати-шестнадцати одетого в рваную, давно не стиранную хламиду. На грубом желтом лице его не было ни усов, ни бороды, толстый нос напоминал по форме башмак, возле него росли две большие синие бородавки, взгляд колючих маленьких глаз довершал гнетущее впечатление.

Сама Ксения Ивановна была невысокой чемоданообразной дамой и, когда она вслед за протеже вышла к столу президиума политсовета, в дрожащем неверном свете свечей жирная кожа ее круглого лица заблестела, а черные, глубоко посаженные глазки заслезились и замигали от возбуждения.

Папашу его героического пришибли оглоблей по пьяному делу в трактире на Немецкой слободе, упокой, Господи, душу грешную раба твоего Богдана… - боярыня истово перекрестилась. И тут из тени к столу выдвинулся архимандрит Пафнутий Крутицкий — маленький щупленький с брюшком старичок похожий на гнома, основная часть волос которого торчала из ушей-лопухов и из клювообразного носа.

И как комиссия объявила, что причиной случайной смерти от болезни стала болезнь царевича? Бунтовщики заволновались — события десятилетней давности были ещё свежи в памяти. Немногие знали кто был заказчиком убийства, еще меньшему количеству людей хотелось размышлять о том, кому действительно была выгодна смерть маленького царевича. Во-первых, Дмитрий, чьи шансы получить престол после смерти слабоумного брата Федора Ивановича возрастали с каждым годом, был серьезно настроен против московских бояр.

Родственники царевича - Нагие - в равной степени ненавидели как Годунова, так и Романовых, сославших их в глухую провинцию. Приход к власти Дмитрия означал для Романовых неминуемую гибель. Во-вторых убийство в Угличе могло вызвать народные восстания что и случилось - в Москве, Угличе и Ярославле и даже привести к падению правительства Годунова чего к сожалению не случилось.

Таким образом, гибель Дмитрия была невыгодна Годунову, более того, крайне опасна. А вот для Романовых она в любом случае являлась шагом к престолу, ибо после смерти всех детей Ивановых никого кроме себя они на престоле не видели. Мы заговоры супротив царя вершим! Вскочивший из-за стола Иван-Каша закричал, сорвавшись на фальцет: Послушайте, бояре, это серьёзно, - молвила Ксения и погладила спину отрока Григория, - Продолжайте отец Пафнутий.

Если бы сейчас существовал убитый не до смерти царевич Димитрий, кем бы тогда был сатрап Годунов и вся его гадская семейка? Потом добавила, подмигнув Михаилу Никитичу — Гришка …по прозвищу Отрепьев. Кто-то пустил по кругу бутылку с домашней водкой. Когда очередь пить пришлась на Ивана, он оглядел соседей мутными красными глазенками и спросил: Пребудет это лето в стенах монастырских, обучаясь истории своей новой личности. Заодно и Марию Нагую надо будет с ним познакомить, чтобы признала коли надобность.

Лицом же он стал напоминать ногайского конника, задремавшего в седле, а проснувшегося на колу. Хорошай Камбулатович судорожно икнул. Намедни он, на пирушке с родичем Васильем Карданутовичем, на спор выпил полную четверть венгерского и упал замертво. Людишки его в страхе вынуждены были послать за княгиней Марфой и ее сестрою Ириной, которую сговаривались выдать замуж за Ивана Иваныча Годунова. Женщины с помощью разных спиртов привели его в чувство и уговорили ехать с ними домой. Доберутся до нас, до всех и — тяп-ляп топориком по шейке; дзинь-бринь наши денежки в Борискины сундуки.

Сегодня пожалеешь малого — завтра со всем распрощаешься!!! Бурными аплодисментами встретило собрание креативный лозунг. По рукам пошли подписные листы. Поднялись посады, как один, и некому по царевым родичам слезу пролить стало, - ласково проговорил настоятель. И на все воля божья… Собрание не расходилось до полуночи. Уговорились, что в рассвет прибудут гонцы с золотом от всех домов в Чудов монастырь, что Василий Романов и князь Сицкий встретятся с Марьей Нагой, во иночестве Марфой, а Федор попытается договориться с Шуйским.

Иван Троекуров да Михайла Романов будут тайно приобретать все дорожающее продовольствие, а Пафнутий наставит своих послушников и холопов от Катарев-Ростовских, Захарьиных и Репниных, которые побойчее, как и что втолковывать народу на площадях.

И в предрассветных сумерках потащились посланники слегка позвякивая кошелями на монастырский двор. Первыми пришли двое от Романовых — от их усадьбы до Кремля по Варварке меньше саженей, ну или метров пятьсот. С начала года зазвенел женский плач по Романовским подворьям. Первым полетел пьяница видно сболтнул чего по-пьяни Хорошай Камбулатович Черкасский - вместе с женой Марфой Никитичной и дочерьми Ириной и Ксенией - на север. Подан был злой донос на Романовых.

Нашли в их бумагах старинную грамотку, на которой писано было: Арбуз кушай при нефрите, а бруснику - при артрите, Чтобы больше было сил, не забудь про девясил. Людей их, пытали и научали, чтоб они что-нибудь сказали на господ. Особенно тяжелое заключение испытал Михаил Никитич Романов: Главу предприятия — Федора Никитича — тоже пришла пора арестовывать.

Предвидя печальный конец своей антиправительственной деятельности, старший Романов явился на прием к Дмитрию Годунову, цареву дядьке, сделавшему карьеру после долгой и успешной службы при опричном дворе.

Сельцо наше Измайлово, что покойным Иоанном Василичем отцу моему жалованное только-только после пожара отстроилось. Сижу я на веранде, на пруды смотрю, пью себе настой китайской травки, кушаю бублики.

Тут налетели, меня искали, не найдя же, принялись все грабить и крушить, ничегошеньки не оставили. Не поверишь, надеть на себя было нечего, когда вылез я на следующий день из подвала потайного.

Как сбежал в подвал в одной рубашке ночной с самоваром под мышкой, так в ней и остался. И обратиться не к кому, потому что одна ненависть и предательство. Спасибо купцам английским, не забыли милости наши былые, дали дерюгу, чтобы прикрыть наготу мою. А тут еще вести стали слетаться из ближних вотчин, все то же, приходят за мной да за детьми, а как не найдут, так грабить принимаются. Думаю, что и в дальних то же самое происходит, только вести дойти не успели.

Разорен, подчистую разорен и в рубище ожидаю казни позорной. Не за себя прошу! Он прекрасно понимал сколь велика гордыня Романовская и наслаждался моментом. И для меня уже плаха стоит и топор навострен, это мне в доподлинности известно. Обжегшись на молоке, не дуешь ли на воду? Бог с ними, с Захарьиными, с Яковлевыми, с Юрьевыми, понятно, что у тебя о них сердце болит, они тебе родня, но нам до них дела. Ты же другое дело, ты к нашему роду плотно прилегаешь, без нашего дозволения тебя пальцем никто не тронет.

Дмитрий Иванович смотрел за ним с интересом и размышлял: Ведь вот ни отцу его, ни братьям многочисленным не приходила в голову мысль о венце царском, а ему пришла и засела накрепко. Знаю, он ведь одному мазиле италийскому заказал нарисовать парсуну свою в полном облачении царском, зачем, так до сих пор и не понятно, то ли похвастаться хотел, то ли Бориса Феодоровича позлить.

Что ж, разозлил изрядно. Государь наш подозрителен не менее Иоанна Васильевича. Лишь одно Федьку извиняет. Он ведь с колыбели рядом с Иваном рос, почитал его за брата родного, да еще слышал всякие неосторожные разговоры взрослых о якобы особой близости их рода к царскому и всякие предсказания магические о великом будущем их рода. Еще отец его, Никита Романович, то ли от гордости непомерной, то ли шутя ласково, называл его, единственного из всех сыновей своих, царевичем.

Преследовать тебя не будем, веришь? По всем вопросам совета твоего в первую голову спрошу… - Ну-ну, ступай, - махнул рукой Дмитрий Иванович, - Да из дому нынче ни ногой! Как только Романов скрылся за дубовыми дверями, боярин щелкнул пальцами и из-за неприметной дверцы за шкафом появился дюжий детина в потертом бархатном кафтане и черной повязкой через левый глаз. Васята хмуро ухмыльнулся наполовину беззубым ртом. Днем идти на Варварку было не с руки. Темной смоляной ночью, показав пропускную грамотку на рогатках, перегородивших уже Московские улицы, въехали в Зарядье трое саней.

С виду сани крестьянские, запряженные каждые губастой лохматой лошаденкой. В санях сенцо кучкой да мужички в армяках. Армяки серые, шапчонки неприметные: Дьячки по нонешним временам драли безбожно за каждую запятую.

Проехали мужички мимо романовских палат — поглядели недобро на огоньки в окнах. На первой телеге здоровенный дядя с пиратской повязкой видимо старший нагнулся к возчику и сказал на ухо — сворачивай-де в проулок. Мужички вылезли из телег и отправились к неприметной калитке в крепкой изгороди.

Одноглазый стукнул несколько. Во дворе заперхал-зарычал огромный черный пес похожий на мастиффа с длинной шерстью. С древних крестов сорвалась стая воронья и мрачным граем заплясала забилась над Псковской горкою. Дверь приотворилась и стучавший ступил на двор, а стоявший за ним цыган с серебряной серьгой в ухе тут же поставил ногу под калитку, ширк — и нога поперек створа.

Открывший дверь привратник, с которым сговорились заранее, мазнул по лицам входящих озабоченно глазами, но отступил в тень. Кобель звякнул цепью, высунул мясистый сизый нос из конуры, и шумно вдохнул морозный воздух.

После чего сел и уже не издал ни звука. Затем подскарбий литовский собирался отступить на запад, но не в Жмайтию, а через Троки и Гродно — в Польшу. Однако оба гетмана не бросали попыток заключения мира или хотя бы перемирия с царем. Такое же предложение выслал и виленский бискуп Юрий Тышкевич на имя атаманов Черкасского и Золотаренко. Конечно, как и думал Януш Радзивилл, все это оказалось бесполезной тратой чернил и бумаги — со стороны врага никто мириться не желал.

Царя лишь раздражали эти жалобные писульки. Или они сдаются, или я их в порошок сотру! Но вот из-за лиловой полосы вынырнул ярко-красный диск солнца, тут же укутавшись редкими облаками.

С первыми же лучами дневного светила во всех полках барабаны и трубы возвестили зарю. Утренний звон колоколов, казалось, предвещал печальную молитву жителей обреченного города. Этот прощальный, словно погребальный, гул висел над всей местностью, и не добавляя ратникам Великого гетмана боевого пыла.

Капли ангельских слез орошали землю, а казаки Черкасского и Золотаренко двинулись на позиции литвин, чтобы оросить все кровью. Кмитич с подразделением легкой конницы казаков и несколькими пушками стоял на самом конце левого фланга первой линии. Впереди от войсковцев простирался частый кустарник, сзади гудел набатами испуганный Вильно.

Кмитич сидел в седле, потирая эфес карабелы, готовый к бою, полный решимости умереть у стен столицы, думая о неприятеле, который таился от литвин, казалось, уже в самих зарослях ближайшего кустарника. Оршанский князь нервно оглянулся на отряд венгров.

Тут же на коне восседал хорошо знакомый Юшкевич — вечно неунывающий, с живыми большими глазами и постоянной улыбкой на лице. Одних убило, другие ранены, третьи ушли из-за неуплаты. Кмитич, до этого глубоко надвинувший широкополую шляпу на гиаза от капель дождя, сейчас сдвинул ее от бровей и, проезжая мимо бывшей венгерской роты, посалютовал рукой Бартошу. Тот едва заметно кивнул в ответ. На лице-маске лейтенанта с узкими щелочками-глазами вновь ничего нельзя было прочесть. Остальные солдаты выглядели вполне спокойно, ожидая подхода казаков, которых, похоже, совсем не боялись, в отличие от некоторых литвин.

В войске Княжества царило обреченное настроение. Все знали, что Гонсевский ждет в пяти километрах от города, за Зеленым мостом. Знали и о разногласиях между Гонсевским и Радзивиллом. Все ощущали себя беззащитными в открытом поле и рвались побыстрее укрыться за стенами города, где с мушкетами и пушками сидел маленький гарнизон виленского стольника Казимира Хвалибога Жаромского.

И вот из-за кустарника выскочили первые колонны казаков, с трудом миновавших болотные топи. Было видно, как одно ядро угодило в самую гущу казачьего строя. Облачка белого дыма возвестили об ответном залпе неприятеля, тут же ветер донес и звуки выстрелов. Засвистели пули, но точности выстрелов мешали ветер и дождь. Литвины также дали залп… Завязалась беспорядочная перестрелка из пушек и мушкетов.

Пикинеры, ощетинившиеся длинными пиками против налетевшей на них кавалерии казаков, расстроили свои ряды из-за странной команды офицера отходить.

Некоторые литвинские части стали также пятиться к стенам города. Тринадцать венгров Бартоша, наоборот, храбро пошли вперед и врубились в самую гущу донских татарских казаков, тех самых, которых видел в Орше Кмитич. Венгры дрались так ожесточенно и храбро и так мастерски рубили своими саблями-карабелами, что летели в стороны отрубленные головы, кисти рук и целые руки с частями плеча.

Татары в ужасе отбегали от венгров, потом новая волна атаки захлестывала угорских наемников, и вновь крики умирающих и раненых оглашали пространство вокруг невозмутимого лейтенанта Бартоша, вновь брызги крови проливались на августовскую жухлую траву.

Бартош, окруженный своими солдатами, быстро перезаряжал мушкет и стрелял в упор. От каждого выстрела как подкошенный падал московитский татарин. Лейтенант так быстро перезаряжался, что в минуту делал по четыре выстрела.

Из роты атакующих невредимыми оставалось всего двадцать, уже не решающихся нападать. Но и венгры понесли потери — четверо убитых. На их горстку вновь налетели татары, подоспели казаки, затрещали мушкеты, ухнула граната… Однако и эта атака была отбита. Двенадцать казаков осталось лежать в крови, корчась в предсмертных судорогах. Новая волна атаки обезумевших казаков уже окончательно поглотила горстку мужественных венгров. Никто так и не смог помочь отважным героям.

Армия в беспорядке отступала. Сигналы к отходу еще не протрубили, но самые малодушные уже начали отходить, оголяя фланги, полагая, что сигнал прозвучал. Кмитич рвался помочь венграм, но гетман лично распорядился, чтобы он быстрее уводил из-под обстрела пушек своих людей в город. Увы, остатки венгерской роты, той самой, что однажды спасла гетмана на реке Ослинке, теперь погибли, так и не дождавшись поддержки.

Казаки практически на плечах у отступающих литвин ворвались в городские ворота. Ожесточенная схватка закипела на улицах города, на Кафедральной площади. Первых ворвавшихся в Вильно казаков перестреляли из окон домов и со стены города, но вторая волна захватчиков захлестнула и улицы, и площадь. Жители Вильны, которые все еще рассчитывали на победу своего войска, толпами побежали на Ковенскую заставу.

Телеги, лошади, женщины и дети, ратные и гражданские люди — все это бежало, сталкивалось под грохотом неумолкающих пушек и мушкетов, наступающих московитов. В таких условиях все козыри были в руках казаков, которые непрерывным потоком, точно горох из мешка, сыпались с диким гиканьем из всех переулков и улиц с пиками и саблями наперевес.

Те жители Вильны, что вышли на улицы, чтобы помочь армии, теперь в ужасе разбегались кто. Те же, кто остался за стенами своих домов у запертых окон, со страхом прислушивались к шуму разворачивающейся драмы. Гарнизон Казимира Жаромского быстро отошел к замку. Здесь забаррикадировались и поливали из штурмаков и тюфяков-картечниц почти полторы сотни храбрецов, половину из которых составляли люди виленских татарских шляхтичей Нурковича и Карачевича, в мирное время вечно ссорящихся друг с другом.

Православный татарский шляхтич Фурс-Белицкий с десятью своими верными солдатами также примкнул к ним, заняв первый этаж. Со второго этажа вели огонь сам Жаромский и виленский молодой шляхтич Ян Высоцкий вместе с местным поэтом, также молодым парнем Казимиром Даниловичем и его солдатами. Гарнизон мужественно оборонялся, пушки и мушкеты не смолкали. Солдаты стреляли из окон, из пробитых в стенах бойниц, прятались за карнизами, вели огонь из лазков голубятен… Но ожесточенное сопротивление лишь добавляло ярости атакующим казакам Золотаренко.

Вновь и вновь, не обращая внимания на свистящие пули, разрывы ядер и смертельный огонь картечи, теряя убитых и раненых, казаки подбегали вплотную к стенам, бросали в окна гранаты и горящие факелы. Грохотали взрывы внутри здания, огрызались тюфяки защитников, разрывались залпы их мушкетов и пушек… Снопами замертво падали казаки под смертельным ураганом свинца. Ничего не могли поделать царские войска с упорным виленским замком, стоящим упрямой скалой в бушующем море огня и дыма, затопившем литвинскую столицу.

Еще раз пожав плечами, Иван бросил стрелу обратно на лист и зашагал к лесу. После трех часов блуждания по овражкам, ручьям, перепрыгивания через поваленные деревья и продирания через колючие кусты походка Ивана стала несколько менее уверенной. Солнце клонилось к закату.

В лесу быстро темнело. С каждым шагом сомнения в том, что он заблудился, таяли. Зато сомнения в том, что следовало предпринимать при подобного рода оказиях, росли и крепли. Да и не к лицу это витязю Лукоморья — при первых же крошечных затруднениях начинать вопить как малому дитяти.

Посмотреть на солнце, чтобы определить где какая сторона света находится? Но солнца видно уже почти не было, да и что с этим знанием было делать, царевич не представлял, даже при условии, что он сможет вспомнить, как эти стороны называются и сколько их. Разбить бивуак прямо на том месте, где он сейчас стоял? Но, во-первых, он не был уверен, что почти саженный муравейник был таким уж подходящим местом заросли крапивы и поросший мухоморами овражек с гнилой водой на дне устраивали его еще меньшеа во-вторых, огниво, плащ, шатер, складная мебель, переносная русская печка и съестные припасы находились в переметных сумах на Бердыше, а Бердыш… Царевич отогнал от себя горькие мысли о своем первом и, вполне возможно, последнем приключении перед тем, как умрет от голода и истощения под ракитовым кустом все герои делали это исключительно под ракитовыми кустами, и царевич не видел причины, по которой он мог бы быть исключением, оправданием не являлось даже полное отсутствие ракиты как вида в этом отдельно взятом лесуи печальный ворон разнесет по свету весть о его славной гм кончине вместе с героическими косточками, но об этом в книжках почему-то, как правило, не упоминалось … Поразмыслив над этой возможностью, Иван пришел к выводу, что, пожалуй, мысль о крике о помощи была не такой уж и плохой.

Но не такой уж и хорошей, понял он через двадцать минут усердного ора. Другие возможности Иван решил обдумывать на ходу и тронулся дальше в путь, осторожно выбирая дорогу в сгущающихся сумерках и зарослях малины. К королевичу Елисею на странице двести семьдесят один в таком же точно положении явился старичок-лесовичок и проводил его до Соснового Посада, где его уже поджидала душа-Услада, младая княжна, которая потом окажется его сестрой, которую украли и подменили в младенчестве… или подменили и украли?.

Не разбирая более дороги, спотыкаясь, падая, и снова вставая помчался он по направлению к слабому огоньку, мерцающему впереди среди деревьев. Иван боялся поверить своим глазам, боялся оторвать от огонька взгляд — а вдруг он исчезнет, и больше не появится?

Перелетев через очередную коряжину, Иван обнаружил у себя в голове две чрезвычайно полезные и интересные мысли, хотя и не мог взять в толк, откуда они там появились. Так, со шпорами в руках и мыслью номер два в голове, подкрался он неслышно если бы в лесу были гроза, пожар и землетрясение одновременно к тому месту, где должен быть костер. Между ним и огнем оставалась еще пара елок и густой куст шиповника. По очереди приседая и вытягивая шею, привстав на цыпочки, Иван безуспешно старался разглядеть, кто же там был у костра.

Тропою волка (fb2)

Он неровно горел, отбрасывая слишком много теней во все стороны маленькой — шагов в пять — прогалины, а услужливое воображение дорисовывало все подробности, которые глаза отказывались ему предоставить. И уж лучше бы оно взяло себе выходной на этот вечер! И рука его застыла в воздухе, потому что в эту секунду он осознал, что третьей рукой он все еще зажимает себе рот. Мгновенно проведя инвентаризацию всех своих частей тела, Иван обнаружил, что рука у рта была не его, и еще в процессе нашлось нечто холодное и острое, уткнувшееся ему прямо в шею, что спокойствия ему отнюдь не добавило.

Предпринять какую-нибудь глупость царевич не успел, потому что в этот же самый момент кто-то предположительно, хозяин неучтенной руки и холодного оружия жарко дыхнул ему в ухо: Дернешься — отрежу голову. Неестественно прямо, изо всех сил стараясь не делать лишних движений он даже глазами повести боялсяИван попер прямо через кусты на полянку к костру.

Это придало ему некоторой смелости, и он почти не дрожащим и не испуганным голосом вдруг почему-то прошептал: Я на огонь пошел. Я ничего плохого не сделал. Я только перночевать, то есть, переночевать, хотел попроситься. Давление кинжала заметно ослабло. Было слышно, как кинжал скользнул в свои ножны.

Прямо перед ним стоял то ли юноша, то ли еще мальчик, в неопределенного в темноте цвета холщовой рубахе, подпоясанной ремнем, на котором и висели ножны с устрашающих размеров кинжалом, больше похожим на короткий меч, по всей видимости, тем самым, который еще несколько секунд назад царапал шею царевичу.

Темные штаны были заправлены в стоптанные это было видно даже в темноте сапоги, из голенищ которых торчало еще по одной рукоятке. Темно-русые, до плеч, волосы были перехвачены узким кожаным ремешком.

Ничто не указывало на то, кем бы мог быть Иванов новый знакомец. Но меня обычно Серым кличут, так что я привык. Ты тоже можешь меня так звать. Что само на язык просится, то и сказать не грех. А за прием неласковый ты уж прости. Ну, да ладно, чего там говорить, садись давай, вон, мясо поспело, наверно.

Переметная сума лежала рядом с седлом. С трехглавым лукоморским орлом. Под седлом лежало нечто, завернутое в плащ, по форме похожее на большое блюдо. При виде его догадка Ивана переросла в уверенность, и кровь бросилась в лицо. Но только когда на глаза Ивану попался огромный том, раскрытый посередине, обратив к черному беззвездному небу неровные гребешки выдранных страниц с триста сорок второй по триста сорок седьмую, невольно обратил он вниманиеон, не помня себя от ярости, вырвал из ножен меч, размахнулся, и с диким воплем опустил его на спину Волка.

  • Book: Предводитель волков
  • Век бурь и волков хроники смутного времени
  • Book: Иван-Царевич и С.Волк

Вернее, на то место где определенно только что находилась спина Волка — паренек перекатился и вскочил на ноги почти мгновенно, и как по волшебству, в руках у него оказался кинжал. И когда царевич сделал второй выпад, сталь зазвенела о сталь, кинжал Волка сделал неуловимое для глаз царевича движение, и меч, как живой, вырвался из руки Ивана и отлетел в кусты. Иван, стараясь сохранить равновесие, сделал шаг назад, споткнулся обо что-то, и навзничь упал.

Волк тут же прыгнул ему на грудь и приставил кинжал к горлу, прижимая свободной рукой руки царевича к земле. Иван отвернулся и зажмурился. Иван рванулся было, но Волк крепко держал. Когда я его нашел, он бился на боку со сломанной ногой. В нору попал, скорее. Я тоже люблю лошадей, но для него больше ничего было сделать. Ну а поскольку хозяина не было и следа, что нашел — то.

Иван ничего не ответил, лишь отвернул голову, чтобы не глядеть Волку в. Иван подумал, и неожиданно для самого себя руку принял.

Марк Твен. Жанна д'Арк

Волк рывком поднял его и хлопнул по плечу. Кто заблудился в лесу? Кому два раза за пять минут приставляли нож к горлу? С кем какой-то бродяга разделался одним махом и теперь говорит так, как будто это он, Иван, мальчишка-недоросток?.

И драгоценная книга пошла на разжигание костра… Что сказал бы на это королевич Елисей!. Серый бросил еду, обхватил Ивана за плечи и стал заглядывать ему в лицо. Всю свою короткую невезучую жизнь, обо всех своих мечтах и надеждах, о жар-птице, о маменьке, о братьях, и даже о королевиче Елисее и других витязях Лукоморья — все выложил, как на духу, внимательно слушавшему Волку.

Закончив, Иван почувствовал, что немного успокоился, и ему стало мучительно стыдно за слезы, не приличествующие мужчине и члену царской фамилии, и за сбивчивую, но слишком откровенную исповедь не к месту перед каким-то незнакомым мальчишкой. Он почувствовал, что краснеет, и отвернулся, злясь на самого себя и на этого разбойника Волка.

Утром сведу тебя к одному человечку, который если и не знает, то разузнать. Как раз не очень далеко отсюда, за полдня доберемся. Тебе хоть будет с чего начать, а мне все равно в ту сторону идти. Так что, не горюй, Иван-царевич, лучше поешь да ложись спать, утро вечера мудренее. Иван, хоть и был голоден, как волк не в обиду Серому будет сказаноот мяса решительно отказался, взял лишь хлеб, нашел в суме сыр, и молча поужинал, запивая все вином из своей же фляжки, которым Серый любезно поделился.

Потом, так же ни слова не говоря, завернулся в плащ и растянулся на траве, подложив под голову седло. Он читал в книгах, что так делают все, кому приходится ночевать под открытым небом. Но, повертевшись с боку на бок и со спины на живот в течение двух часов несмотря на страшную усталость, вдруг навалившуюся на него, он пришел к выводу, что или бессовестным сочинителям надо впредь указать, чтобы они в трудах своих честно писали, что земля до неприличия жесткая, что найти хотя бы один ровный квадратный вершок на поверхности не представляется возможным и за тысячу лет, и что заснуть, поджариваясь с одной стороны и обледеневая с другой практически невозможно, или что господа сочинители сами весьма туманно представляют то, о чем они пишут.

Так, размышляя об этом и о неоценимых прежде прелестях ровной кровати, бездонной перины и толстого одеяла, а так же о трагизме утраты своего бивуачного снаряжения по-видимому, еще до того, как Волк нашел БердышаИванушка в конце концов незаметно для себя уснул. Она была круглой, шагов четыре-пять в поперечнике, и со всех сторон ее обступали толстые разлапистые ели.

Неподалеку, рядом с двумя кучами добра, стоял Волк, оценивающе их разглядывая. Услышав, что Иванушка пошевелился, он поднял взгляд и широко улыбнулся. А я тут тем временем за нас обоих работаю, барахлишко распределяю по справедливости, чтоб никому не обидно было, да и польза нам обоим чтоб.

Я рухлядь эту опосля продам, а за твое здоровье непременно стаканчик винца доброго пропущу. Вернее, сделал первую попытку подняться. О том, что после ночевки на голой земле разогнуться в течение первых десяти-пятнадцати минут практически невозможно, ни в одной книге написано также не.

Говорить такое Волку, памятуя о приключениях прошлой ночью, ему было, прямо скажем, страшновато, но все поколения витязей Лукоморья во главе с королевичем Елисеем возопили об отмщении при виде творящегося произвола, и Иван просто обязан был возразить. Я запрещаю тебе это! Реальное положение вещей было таково, что это он находился здесь на милости Серого, а не на оборот.

И победить в открытом бою разбойника он не мог, и он очень сильно сомневался, что смог бы его перехитрить. Было видно, что Волк это тоже прекрасно понимал, и что нахальство Ивана он оценил.

Ибо он улыбнулся еще шире и сделал шаг по направлению к царевичу. Чашки, ложки и кубка вполне достаточно на все случаи жизни. А куда тебе пять кафтанов, десять рубах, три пары сапог тут Иван обратил внимание, что одна из них уже уютно пристроилась на ногах Серогочетверо портков, три рушника, две кольчуги… Ты ведь пешком пойдешь, тебе все это на себе тащить придется, а кольчуга, щит, меч, шелом — они ведь тоже чего-то весят! Кстати, все, кроме одного каравая и одной головки сыра я тебе оставил.

Ну, теперь видишь, что все по справедливости было сделано? Тебе же лучше и вышло! Царевич, хоть и понимал, что творится сейчас с ним величайшая несправедливость, был вынужден признать, что в какой-то степени и степень эта была гораздо больше, чем Ивану хотелось бы допустить Серый прав. Даже то, что было оставлено, могло утомить царевича, непривычного к пешим переходам да и к конным тоже, откровенно говоряи особенно с поклажей, очень. И ему пришлось сдаться. Царевич не знал, что и сказать в ответ.

Хотелось и благодарить и ругаться одновременно. Этот мальчишка-грабитель два раза чуть не зарезал его, съел его коня, порвал его любимую книгу, прибрал к рукам его вещи, но в то же время Иван против своей воли чувствовал, что Серый начинает ему нравиться.

Это был не человек, а бездна обаяния, простодушного лукавства и расторопности, и царевич с каждой минутой общения с Серым проваливался в эту бездну все быстрее и быстрее. После краткого раздумья царевич сначала, несмотря на все правила этикета, вколоченные в него дядькой и маменькой, умял завтрак, а уж только потом направился к ручью для совершения утреннего туалета. Царевич принял совет за чистую монету, и на всем пути старательно запоминал: По его подсчетам оказалось ровно пятьдесят шагов.

Да, хорошо бы такого друга иметь. Если бы он со мной пошел… Я бы в первую очередь попросил бы его меня на мечах так биться научить. Так, наверно, даже братовья мои не умеют… Как это он меня — раз-раз — и готово, я и понять ничего не успел! А что барахлишко мое прибрал, так может, у него детство было трудное и жизнь тяжелая.

Да и сам я умник — куда столько понабрал, вправду? А душа у него хорошая. Добрая… Да только как его попросить со мной пойти… Да и не пойдет. Никакого дела ему до меня нет… Кто я ему такой?.

Волк был сильным, смелым, умным, ловким, веселым и слегка и даже более нахальным. Он превосходно умел фехтовать, умел разбить лагерь в гуще леса, умел не заблудиться даже в самой чаще, мог выследить и незаметно подкрасться к добыче, и у него не дрогнула рука оборвать жизнь раненного коня, в то время, как царевичу, несмотря на свои воинственные мечты, было до слез жалко даже мышей в мышеловке.

Словом, Волк стал его идеалом, явившимся невесть откуда, воплотившимся в поворотливом юнце и потеснившим со сверкающего беломраморного пьедестала даже королевича Елисея. Но, как и всякий идеал, отрок Сергий намеревался исчезнуть из его жизни навсегда гораздо скорее, чем этого хотелось. И предотвратить это было абсолютно невозможно. А у меня даже ножа с собой нет!

Может, особо беспокоиться было и не о. Или, памятуя ратное искусство Серого, беспокоиться нужно было за его противника. Звуки сражения, доносящиеся с прогалины, покрывали даже старания царевича подобраться бесшумно. Подкравшись к ставшему уже знакомым кусту шиповника, Иван осторожно выглянул из своего укрытия. Открывшееся ему зрелище превзошло все ожидания. Верткий Волк отчаянно рубился с тремя бородатыми верзилами. Один из нападавших, неестественно изогнувшись, уже растянулся на другом конце поляны.

Хоть здоровяки и наседали, шансы у бойцов были приблизительно равные, оценил царевич, обратив внимание на окровавленный рукав одного и голову другого. Но перелом в сражении произошел в одно мгновение, и предотвратить его было невозможно. При отражении очередного выпада тяжелым мечом неповрежденного пока верзилы длинный кинжал Серого сломался вершках в двух от рукояти, лезвие со свистом улетело в кусты, спина Серого прижалась к березе, и в грудь ему уперся длинный меч его противника.

Все разом стихло, и до Ивана доносилось только тяжелое прерывистое дыхание поединщиков. Раненые разбойники, побросав оружие, ринулись к уже упакованным сумам и стали методично выбрасывать из них вещь за вещью, предварительно тщательно перетряхнув и осмотрев каждую. Чем ближе ко дну они были, тем яростнее и дальше выкидывали они содержимое мешков, очевидно, не представлявшее для них никакой ценности пока? Серый, откинув голову на белый гладкий ствол, бесстрастно наблюдал за происходящим.

Разочарованные и разозленные еще больше если это только было возможно разбойники угрожающе шагнули к мальчишке. Через пару секунд все пятнадцать кило боевой славы лукоморского воинства с размаху опустились на голову разбойника с мечом.

В районе шеи у него что-то влажно хрустнуло, верзила повалился как подкошеный, и недоумение навечно застыло у него на лице.

Тут же рядом с ним, мгновение спустя, рухнул кто-то. По запаху царевич догадался, что это был последний громила. Оставлять Волка без внимания у себя за спиной было не лучшим решением в их жизни. Через некоторое время на ветерке в голове у него прояснилось, и он смог встать, покачиваясь и потирая побаливавшую все-таки шею.

Серый молча заканчивал упаковку их багажа. Убитых не было видно, но под знаменитым шиповниковым кустом вырос большой холм из лапника. И не только, догадался царевич. На шорох Волк обернулся, увидел, что Иван уже на ногах, и физиономия его расплылась в широчайшей улыбке. Он шагнул к царевичу, протянул ему руку, но, не дожидаясь ответной реакции, облапил его и стиснул изо всех сил.

И надо же было додуматься — и чем! Иван насилу вырвался из лап Серого, весь красный, жаркий, то ли от объятий отрока, то ли от похвалы. Сказал он так, и голову повесил, ожидая от Волка укора или насмешки, на которую он бывал так скор. И ушам своим не поверил, когда в ответ услышал: Думал, ну, все, конец тебе, Волченька, пришел.

Немного помявшись, Иван откашлялся и решился: Развязав тесемки, он вытряхнул на ладонь большое яблоко. Самое настоящее большущее румяное яблочко. Или не совсем настоящее?

Или совсем не настоящее? Настоящим оно только казалось при первом, поверхностном взгляде. Но стоило посмотреть на него более внимательно, как сразу становилось ясно, как поначалу его можно было принять за настоящее. Более искусной работы Иван не видел за всю свою правда, короткую и бедную событиями и новыми впечатлениями, но зато все-таки царскую жизнь.

Его можно было сравнить разве что с золотыми яблоками со знаменитой батюшкиной яблони, но они были полностью золотыми, а у этого один бочок сверкал рубином, черешок — черненное золото, а листик был изумрудным, тонким, прозрачным, и все прожилочки были видны, как на живом. Яблоко было холодным и тяжелым. Налюбовавшись вволю, Иван осторожно опустил яблочко обратно в мешочек, затянул тесемки и отдал Сергию. Разбойники похитили его у нее, а я вернуть подрядился. И еще атаман, Хорек.

А приходится она мне сестрой. Это очень хорошо, что ты со мной пойдешь! А меня, оказалось, и просить не. До вечера мы до Ярославны добраться должны, а то не хочется мне по этакой чаще в потемках пробираться, не знаю, как.

В потемках пробираться им все же пришлось, так как с такой поклажей а Волк не захотел оставлять ничего, собираясь в ближайшем городе или деревне получить за Ивановы вещи неплохой барышда через лес, даже по тропе, быстро передвигаться оказалось просто невозможно. Поэтому к избушке Ярославны они прибыли уже далеко затемно. Маленький Ярославнин домик находился на опушке леса и был со всех сторон обнесен плетнем.

На штакетинах сушились пузатые корчаги. За домом виднелась какая-то сарайка. Больше при свете луны, выглянувшей на пару минут из своего укрытия в облаках, разобрать ничего не получилось, да и, откровенно говоря, Ивану, уставшему и измученному, было далеко все равно. Теперь, поскольку они добрались до человеческого жилья, задачей номер один перед Иваном стало определение местонахождения какого-нибудь тихого даже не обязательно теплого и мягкого уголка, где можно было бы упасть и не вставать до завтра.

Царевич чувствовал, что если такое место не будет срочно найдено, то, несмотря на все свое старание не ударить в грязь лицом перед Волком это была единственная движущая сила, остававшаяся еще в распоряжении Иванушкион рухнет и заснет прямо вот здесь, под корчагами.

Ярославна встретила их на пороге, и от неяркого, но неожиданного света из распахнувшейся вдруг двери они на мгновение ослепли. Иван покачнулся, но чьи-то невидимые руки поддержали его и быстро избавили от мешков и оружия, и Ярославна, отпустив слуг, широким жестом пригласила путников войти в дом.