Величавые рукавицы со знаком медведя

Пустыня внемлет Богу / exadylloui.tk

он для дела -- С цыплячьим знаком на груди Росток болезненного тела. А там Тут стояли две-три хаты Над безумным ручейком Идет медведь . Грянул свет, И шар поднялся величавый, И птицы пели над. ножные латы Нефритовые наручи Нефритовый пояс Нефритовые рукавицы Нефритовые наголенники. 6. Величавая Броня. Только руб., купить Прекрасный медведь форме кольца серьги бархат коробка ювелирных изделий подарок чехол на exadylloui.tk Купить.

В соседних комнатах темно, все еще спят. Нас несколько смущает полное отсутствие движения в нашем гостевом крыле, да и снаружи.

Огромные звезды в чистейшем небе, воздух прозрачный, в конце гравийной дорожки, по которой мы идем, темнеет громада кафоликона, монастырской церкви.

Темно, ни души, тишина. Явно мы что-то напутали со временем, между штатами разница в час, но кто их знает, переходили они на летнее время или. Для очистки совести толкаем дверь церкви — закрыто. Встречаем отца Давида, монастырского священника. Да, служба через час, но мы уже и сами это поняли. Дверь в гостевое крыло тоже не открывается, мы ее захлопнули, когда выходили, ключа у нас нет, да и зачем он нам нужен?

Сидим, дышим, смотрим, молчим. Звезда с звездою говорит… Вот почему именно пустыня у поэта внемлет Богу? Почему не поле, не река, почему не реалии Пензенской губернии или хотя бы Кавказа? Я догадываюсь, какой будет ответ на мой риторический вопрос, но мне совсем не хочется вдаваться в лингвистические тонкости русского языка. Мне хочется думать, что поэт действительно знал про эту тишину и бездонное небо Аризоны, про эту гравийную дорожку в луче фонарика.

Настоящие стихи ведь всегда не только смысл и звучание, но еще и пророчество. На Литургии я причастилась, отец Андрей разрешил, хотя мы и пропустили вечерню. Обрядовая сторона Таинства несколько отличается от того, к чему я привыкла в нашей церкви.

Здесь не положено целовать Чашу, a после Причастия выносят колево кутью: Запивают Причастие святой водой, а не теплотой, как у. Перед началом службы, да и во время нее слышится ритмическое постукивание: В музыке, тем более православной, я полный профан, но даже мне понятно, что монахини поют по-другому, не так, как в нашей церкви. Мне сказали, что сербская православная музыка тесно связана с византийскими литургическими песнопениями и сербской народной песней. Хор звучит очень мелодично и распевно.

Наверное, так поют Ангелы. После завтрака сестра Джиованна повела нашу паломническую группу в часовню святой Анастасии, первую церковь монастыря.

Раньше это место, где сейчас стоит обитель, называлось Ранчо под голубыми небесами. Владел этой землей более тридцати лет некий Бен Смит. Бен Смит был глубоко верующим человеком: В этой часовне даже проходили бракосочетания. Бен Смит любил свой дом и участок, но так уж случилось, что ему пришлось выставить его на продажу. И тут начинается другая история.

Они собирались вместе в арендованном помещении, но мечтали о настоящем, о своем монастыре. Конечно, хотелось бы построить монастырь в благословенном климате Северной Калифорнии, в краю древних секвой, где зелень и прохлада. Но Калифорния — штат дорогой. И тогда в году возникла идея начать строительство в Аризоне, где уже был мужской монастырь святого Антония, основанный старцем Ефремом Мораитисом.

Перспектива жизни в пустыне сначала пугала монахинь. Но потом на смену эмоциям пришел здравый смысл. При ближайшем рассмотрении земля, которую посоветовал купить старец Ефрем, земля Бена Смита, отвечала всем условиям для устройства монастыря.

Главное — здесь были источники хорошей чистой воды на сегодняшний день в монастыре семь источников. А наличие готовой часовни, пусть и требовавшей хорошего ремонта, тоже было серьезным аргументом в пользу покупки.

Сделка состоялась в январе года. Часовня получила имя святой Анастасии Сербской — основоположницы женского монашества в Сербии, жены преподобного Симеона Мироточивого, матери двух святых: В монастыре находится частица мощей этой удивительной святой: В этой часовне и молились сестры — до самого того дня памяти святого Паисия Величковского в году, когда была совершена первая Литургия в новом, еще далеко не завершенном здании кафоликона — главного соборного храма монастыря, посвященного Успению Божией Матери.

Бен Смит был частым гостем монастыря, он приезжал на церковные праздники до самой своей смерти. Говорят, что в конце жизни он был готов перейти в Православие, но не хотел огорчать семью.

А про кафоликон он сказал, что это самое прекрасное зрелище, которое он когда-либо видел в своей жизни. Листаю фотоальбом, посвященный монастырю. Экскаватор, а рядом сестры с лопатами. Сестры на разобранной крыше часовни. Амбар, на полу которого монахини спали первые полтора года. Архитектурный проект стоит дорого, и сестры воспользовались готовым проектом, который был подарен монастырем святого Антония. Нарядный, праздничный храм посредине пустыни виден издалека. Палевые стены, красные крыши куполов прекрасно вписываются в местный ландшафт.

Высокие своды и изящные арки зрительно увеличивают пространство: Над внутренним убранством храма работали православные художники из Сербии, Румынии, России. Резной деревянный иконостас редкостной красоты, вся резьба по дереву в храме выполнена румынской монахиней. Занавески и вышивка — тоже работа румынских сестер, каменный пол делали местные аризонские мастера.

Распятие и царские врата, иконы в боковых часовнях капеллах написаны русским художником. В Успенском храме обители После экскурсии в часовню и кафоликон нам предстоит встреча с сестрой Назарией. Сестра родом из Колумбии, в монашестве уже 20 лет. Мы рассаживаемся тесным кружком в часовне, посвященной святителю Иоанну Максимовичу и святителю Николаю Велимировичу.

Сестра Назария очень милая, у нее тихий нежный голос и прелестная застенчивая улыбка. Мы говорим о литургическом годе, о церковных праздниках и обрядах, о национальных особенностях Православия, таких, например, как канон Крестной Славы — праздник крещения рода в Сербской Православной Церкви.

Вспоминаем добрые традиции, например, русский обычай печь жаворонков из теста весной в день памяти сорока мучеников Севастийских. Монастырь принимает около сотни гостей в месяц, это большая работа.

И дело не только в том, что всех нужно разместить и обустроить. Нужно еще и духовно окормить людей, чтобы паломничество не превратилось в обычную туристическую экскурсию.

Мы здесь всего один день, а столько уже всего увидели и услышали. Распорядок дня очень плотный. С нами постоянно занимаются, к нам очень внимательны. А мы ведь тут не единственные паломники.

Народ едет из разных штатов: Северной Каролины, Вермонта, Массачусетса. В очереди на исповедь к отцу Дорофею я разговорилась с женщиной из штата Вашингтон, она и ее муж — университетские преподаватели, сейчас на пенсии, выращивают знаменитые вашингтонские яблоки. Жаль, что мало времени на знакомства и разговоры: Познакомились с Кристиной, она живет в монастыре месяц. Недавно вернулась с Филиппин, где два года работала в американском Корпусе мира с проблемными детьми из неблагополучных семей.

Оказывается, Кристина четыре раза была в России с протестантской миссией, а в результате крестилась в Православие в году. Сейчас собирается в колледж, хочет изучать медицинский массаж и физиотерапию.

В монастырь приехала за благословением. Матушка Михаила ее планы одобрила. Пятница Монастырское кладбище После службы и завтрака мы снова встречаемся с сестрой Назарией.

Сегодня наши занятия проходят в часовне святого Паисия, и мы говорим о молитве. Как творить Иисусову молитву, как готовить себя к молитве, даже как правильно дышать при молитве, как творить земные поклоны.

Преподобный Паисий приводил многочисленные доказательства и свидетельства святоотеческого почитания умной молитвы: И опять та же тема, что и во вчерашней беседе: Обряды, традиции, как и выработанные веками правила, приближают тебя к сущности. Сестра несколько раз повторяет слово glimpse — намек, проблеск понимания, хотя бы мимолетное постижение сути. Постижение не бывает легким, это всегда молитва и труд, не только духовный труд, но и физический.

Здесь уже девять могил. В них похоронены люди, так или иначе близкие монастырю. Друзья, жертвователи, прапраправнучка вождя доблестных апачей, когда-то владевших этой землей… Самая трогательная история — про русскую девочку Катю, хотевшую стать монахиней и умершую в шесть лет от опухоли мозга.

Сестра предлагает нам помолчать и посмотреть на пустыню, которая расстилается перед нами: На праздник Пасхи детей, которые гостят в монастыре, приводят сюда, в пустыню, благо далеко идти не надо, пустыня здесь начинается сразу: Детям позволяют сколько угодно кричать: И детские голоса звенят над обычно тихим монастырем и безмолвной пустыней, прославляя Светлое Воскресение.

Сестра Назария обещает нам сегодня еще одну, более длительную прогулку по пустыне. И вот, сразу после вечерней службы мы снова идем по тропинке. Храм и кладбище остаются позади, солнце еще довольно высоко, но оно уже не такое яркое. Совсем недавно был сильный ливень, и пустыня откликнулась на дождь, щедро разлив повсюду золотые лужицы дикой календулы. Кактус цветет раз в год, некоторые разновидности всего один день, точнее, одну ночь, поскольку раскрывается этот цветок только ночью.

Он бывает белого цвета или нежно-палевых оттенков. Днем кактус можно и не заметить — настолько он невзрачен. Но есть и другой способ найти спрятавшийся цветок — от него исходит дивный аромат. Здесь, в Аризоне, королева ночи обычно цветет перед Троицей. Сестры находят цветущие кактусы по аромату, выкапывают и в праздничный день ставят по обе стороны двери, ведущей в храм. Сестра Назария советует нам внимательно глядеть под ноги, сейчас сезон гремучих змей.

О них нас уже предупреждали в монастыре. Желательно бросать камешки гравия перед собой, когда идешь, чтобы предупредить змею о своем появлении. Помимо змей в пустыне водятся дикие койоты, кабаны, мексиканские волки, а еще gila monster — диковинная ядовитая ящерица, более полуметра длиной, похожая на маленького динозавра. Гремучая змея укусила в прошлом году козла, а койоты съели любимую монастырскую кошку. От всей этой пестрой и недружелюбной компании безобидную полезную живность — коз, кур, уток, поросят — охраняют монастырские собаки, белоснежные голубоглазые красавицы.

Одна из сторожевых собак даже натренирована на поиск змей. Зимой здесь очень много черных медведей, на вершинах лежит снег, и мишки не уходят за перевал, остаются. Но близко к монастырю медведи, к счастью, не подходят, предпочитают оставаться на склонах гор. Навстречу нам катит маленький колесный трактор, в нем две монахини. Они передают сестре Назарии ключи от пикапа, который сестры оставили для нас в конечной точке нашего похода.

Назад мы поедем на машине, ночью по пустыне ходить пешком опасно, как вы уже поняли. С двумя монахинями из Румынии приключилась недавно такая история. Сестры сначала посетили монастырь святого Антония, а оттуда решили перебраться в святой Паисий. Между двумя пустынными монастырями, мужским и женским, часа три езды. Монахини-румынки позаимствовали у кого-то машину — и в путь.

Сбились с дороги, каким-то образом заехали в песок и, естественно, застряли. Просидели там несколько часов. Спас их местный шериф. Хорошо, что связь была а это в пустыне далеко не всегда гарантировано и телефон, который был у монахинь, не успел разрядиться. Шериф привез их в монастырь и подарил на память свою шерифскую звезду. Не каждый день доводится спасать молоденьких монахинь, да еще из Румынии.

Девчонки монахини, прощу прощения были на седьмом небе от такого приключения. В общем, все остались довольны. Так за разговорами мы добираемся до цели нашего небольшого путешествия. Круглая площадка со скамейками, с нее вид на монастырь, на розовые в закатных лучах горы, на местные достопримечательности. Крутим головой на все градусов обзора: На горе Грахам, самой высокой горе региона, находится обсерватория с самым продвинутым в мире телескопом, а также индейская резервация, где проживают потомки бывших великих апачей.

О мир, свернись одним кварталом, Одной разбитой мостовой, Одним проплеванным амбаром, Одной мышиною норой, Но будь к оружию готов: Целует девку - Иванов! Огонь раскинулся, горюч, Сверкая в каменной рубахе. Из кухни пышет дивным жаром. Как золотые битюги, Сегодня зреют там недаром Ковриги, бабы, пироги. Там кулебяка из кокетства Сияет сердцем бытия.

Над нею проклинает детство Цыпленок, синий от мытья. Он глазки детские закрыл, Наморщил разноцветный лобик И тельце сонное сложил В фаянсовый столовый гробик. Над ним не поп ревел обедню, Махая по ветру крестом, Ему кукушка не певала Коварной песенки своей: Он был закован в звон капусты, Он был томатами одет, Над ним, как крестик, опускался На тонкой ножке сельдерей. Так он почил в расцвете дней, Ничтожный карлик средь людей. В столовой пир горяч и пылок. Графину винному невмочь Расправить огненный затылок.

Мясистых баб большая стая Сидит вокруг, пером блистая, И лысый венчик горностая Венчает груди, ожирев В поту столетних королев. Они едят густые сласти, Хрипят в неутоленной страсти И распуская животы, В тарелки жмутся и цветы. Прямые лысые мужья Сидят, как выстрел из ружья, Едва вытягивая шеи Сквозь мяса жирные траншеи. И пробиваясь сквозь хрусталь Многообразно однозвучный, Как сон земли благополучной, Парит на крылышках мораль.

О пташка божья, где твой стыд? И что к твоей прибавит чести Жених, приделанный к невесте И позабывший звон копыт? Его лицо передвижное Еще хранит следы венца, Кольцо на пальце золотое Сверкает с видом удальца, И поп, свидетель всех ночей, Раскинув бороду забралом, Сидит, как башня, перед балом С большой гитарой на плече. И вздрогнул поп, завыл и вдруг Ударил в струны золотые.

Славные ножные латы - Предмет - World of Warcraft

И под железный гром гитары Подняв последний свой бокал, Несутся бешеные пары В нагие пропасти зеркал. И вслед за ними по засадам, Ополоумев от вытья, Огромный дом, виляя задом, Летит в пространство бытия. А там - молчанья грозный сон, Седые полчища заводов, И над становьями народов - Труда и творчества закон. Внизу -- бокалов воркотня, Внизу -- ни ночи нет, ни дня, Внизу -- на выступе оркестра, Как жрец, качается маэстро.

Он бьет рукой по животу, Он машет палкой в пустоту, И легких галстуков извилина На грудь картонную пришпилена. Герой парит -- Гавайский фокус над Невою! А бал ревет, а бал гремит, Качая бледною толпою. А бал гремит, единорог, И бабы выставили в пляске У перекрестка гладких ног Чижа на розовой подвязке.

Смеется чиж -- гляди, гляди! Но бабы дальше ускакали, И медным лесом впереди Гудит фокстрот на пьедестале. И так играя, человек Родил в последнюю минуту Прекраснейшего из калек -- Женоподобного Иуду. Не тронь его и не буди, Не пригодится он для дела -- С цыплячьим знаком на груди Росток болезненного тела.

А там, над бедною землей, Во славу винам и кларнетам Парит по воздуху герой, Стреляя в небо пистолетом. Внизу под кренделем - содом. Там тесто, выскочив из квашен, Встает подобьем белых башен И рвется в битву напролом.

Ломая тысячи преград, Оно ползет, урча и воя, И не желает лезть. Трещат столы, трясутся стены, С высоких балок льет вода. Но вот, подняв фонарь военный, В чугун ударил тамада, - И хлебопеки сквозь туман, Как будто идолы в тиарах, Летят, играя на цимбалах Кастрюль неведомый канкан. Как изукрашенные стяги, Лопаты ходят тяжело, И теста ровные корчаги Плывут в квадратное жерло. И в этой, красной от натуги, Пещере всех метаморфоз Младенец-хлеб приподнял руки И слово стройно произнес.

И пекарь огненной трубой Трубил о нем во мрак ночной. А печь, наследника родив И стройное поправив чрево, Стоит стыдливая, как дева С ночною розой на груди. И кот, в почетном сидя месте, Усталой лапкой рыльце крестит, Зловонным хвостиком вертит, Потом кувшинчиком сидит. Сидит, сидит, и улыбнется, И вдруг исчез. Одно болотце Осталось в глиняном полу. И утро выплыло в углу. Тут тело розовой севрюги, Прекраснейшей из всех севрюг, Висело, вытянувши руки, Хвостом прицеплено на крюк. Под ней кета пылала мясом, Угри, подобные колбасам, В копченой пышности и лени Дымились, подогнув колени, И среди них, как желтый клык, Сиял на блюде царь-балык.

О самодержец пышный брюха, Кишечный бог и властелин, Руководитель тайный духа И помыслов архитриклин! Дай жрать тебя до самой глотки! Мой рот трепещет, весь в огне, Кишки дрожат, как готтентотки. Желудок, в страсти напряжен, Голодный сок струями точит, То вытянется, как дракон, То вновь сожмется что есть мочи, Слюна, клубясь, во рту бормочет, И сжаты челюсти вдвойне Повсюду гром консервных банок, Ревут сиги, вскочив в ушат.

Ножи, торчащие из ранок, Качаются и дребезжат. Горит садок подводным светом, Где за стеклянною стеной Плывут лещи, объяты бредом, Галлюцинацией, тоской, Сомненьем, ревностью, тревогой И смерть над ними, как торгаш, Поводит бронзовой острогой. Весы читают "Отче наш", Две гирьки, мирно встав на блюдце, Определяют жизни ход, И дверь звенит, и рыбы бьются, И жабры дышат наоборот. Ломовики, как падишахи, Коня запутав медью блях, Идут, закутаны в рубахи, С нелепой вежностью нерях.

Вокруг пивные встали в ряд, Ломовики в пивных сидят. И в окна конских морд толпа Глядит, мотаясь у столба, И в окна конских морд собор Глядит, поставленный в упор. А там за ним, за морд собором, Течет толпа на полверсты, Кричат слепцы блестящим хором, Стальные вытянув персты. Маклак штаны на воздух мечет, Ладонью бьет, поет как кречет: Маклак - владыка всех штанов, Ему подвластен ход миров, Ему подвластно толп движенье, Толпу томит штанов круженье, И вот она, забывши честь, Стоит, не в силах глаз отвесть, Вся прелесть и изнеможенье.

Кричи, маклак, свисти уродом, Мечи штаны под облака! Но перед сомкнутым народом Иная движется река: Один сапог несет на блюде, Другой поет хвалу Иуде, А третий, грозен и румян, В кастрюлю бьет, как в барабан. И нету сил держаться боле, Толпа в плену, толпа в неволе, Толпа лунатиком идет, Ладони вытянув.

А вкруг черны заводов замки, Высок под облаком гудок. И вот опять идут мустанги На колоннаде пышных ног. И воют жалобно телеги, И плещет взорванная грязь, И над каналом спят калеки, К пустым бутылкам прислонясь.

За ним бежали двое. Один, сжимая скрипки тень, Горбун и шаромыжка, Скрипел и плакал целый день, Как потная подмышка. Другой, искусник и борец, И чемпион гитары, Огромный нес в руках крестец С роскошной песнею Тамары.

На том крестце семь струн железных, И семь валов, и семь колков, Рукой построены полезной, Болтались в виде уголков. На стогнах солнце опускалось, Неслись извозчики гурьбой, Как бы фигуры пошехонцев На волокнистых лошадях. И вдруг в колодце между окон Возник трубы волшебный локон, Он прянул вверх тупым жерлом И заревел.

Глухим орлом Был первый звук. Он, грохнув, пал, За ним второй орел предстал, Орлы в кукушек превращались, Кукушки в точки уменьшались, И точки, горло сжав в комок, Упали в окна всех домов. Тогда горбатик, скрипочку Приплюснув подбородком, Слепил перстом улыбочку На личике коротком, И, визгнув поперечиной По маленьким струнам, Заплакал, искалеченный: Система тронулась в порядке.

И каждый слушатель украдкой Слезою чистой вымылся, Когда на подоконниках Средь музыки и грохота Легла толпа поклонников В подштанниках и кофтах. Но богослов житейской страсти И чемпион гитары Подъял крестец, поправил части И с песней нежною Тамары Уста отважно растворил. Звук самодержавный, Глухой, как шум Куры, Роскошный, как мечта, Пронесся И в этой песне сделалась видна Тамара на кавказском ложе.

Пред нею, полные вина, Шипели кубки дотемна И юноши стояли. И юноши стояли, Махали руками, И страстые дикие звуки Всю ночь раздавалися там Певец был строен и суров. Он пел, трудясь, среди дворов Средь выгребных высоких ям Трудился он, могуч и прям. Вокруг него система кошек, Система окон, ведер, дров Висела, темный мир размножив На царства узкие дворов.

На что был двор? Он был трубою, Он был тоннелем в те края, Где был и я гоним судьбою, Где пропадала жизнь. Где сквозь мансардное окошко При лунном свете, вся дрожа, В глаза мои смотрела кошка, Как дух седьмого этажа. Нагие кошечки, стесняясь, Друг к дружке жмутся, извиняясь. Они по кругу ходят боком, Они текут любовным соком, Они трясутся, на весь дом Распространяя запах страсти.

Коты ревут, открывши пасти,- Они как дьяволы вверху В своем серебряном меху. Один лишь кот в глухой чужбине Сидит, задумчив, не поет. В его взъерошенной овчине Справляют блохи хоровод. Отшельник лестницы печальной, Монах помойного ведра, Он мир любви первоначальной Напрасно ищет до утра. Сквозь дверь он чувствует квартиру, Где труд дневной едва лишь начат. Там от плиты и до сортира Лишь бабьи туловища скачут. Там примус выстроен, как дыба, На нем, от ужаса треща, Чахоточная воет рыба В зеленых масляных прыщах.

Там трупы вымытых животных Лежат на противнях холодных И чугуны, купели слез, Венчают зла апофеоз. И кот встает на две ноги, Идет вперед, подъемля лапы. Ни зги В глазах. Шарахаются бабы, Но поздно! Кот, на шею сев, Как дьявол, бьется, озверев, Рвет тело, жилы отворяет, Когтями кости вынимает О, боже, боже, как нелеп! Сбесился он или ослеп? Шла ночь без горечи и страха, И любопытным виден был Семейный сад - кошачья плаха, Где месяц медленный всходил. Деревья дружные качали Большими сжатыми телами, Нагие птицы верещали, Скача неверными ногами.

Над ними, желтый скаля зуб, Висел кота холодный труп. В моем окошке, Справляя дикий карнавал, Опять несутся кошки. И я на лестнице стою, Такой же белый, важный. Я продолжаю жизнь твою, Мой праведник отважный. Кто, кукушку в руку спрятав, В воду падает с размаха -- Во главе плывет отряда, Только дым идет из паха. Все, впервые сняв одежды И различные доспехи, Начинают как невежды, Но потом идут успехи.

Влага нежною гусыней Щиплет части юных тел И рукою водит синей, Если кто-нибудь вспотел. Если кто-нибудь не хочет Оставаться долго мокрым -- Трет себя сухим платочком Цвета воздуха и охры.

Если кто-нибудь томится Страстью или искушеньем -- Может быстро охладиться. Если кто любить не может, Но изглодан весь тоскою, Сам себе теперь поможет, Тихо плавая с доскою. О река, невеста, мамка, Всех вместившая на лоне, Ты не девка-полигамка, Но святая на иконе! Ты не девка-полигамка, Но святая Парасковья, Нас, купальщиков, встречай, Где песок и молочай! Зерно, как кубик, вылетает Из легких пальчиков двойных. Зерно к зерну -- горшок наполнен, И вот, качаясь, он висит, Как колокол на колокольне, Квадратной силой знаменит.

Ребенок лезет вдоль по чащам, Ореховые рвет листы, И над деревьями все чаще Его колеблются персты. И девочки, носимы вместе, К нему по воздуху плывут. Одна из них, снимая крестик, Тихонько падает в траву. Горшок клубится под ногою, Огня субстанция жива, И девочка лежит нагою, В огонь откинув кружева.

Ужель твой ум не примечает, Насколь твой замысел нелеп? Красот твоих мне стыден вид, Закрой же ножки белой тканью, Смотри, как мой костер горит, И не готовься к поруганью! Тут шишаки красноармейские, А с ними дамочки житейские Неслись задумчивым ручьем.

Им шум столичный нипочем! Тут радость пальчиком водила, Она к народу шла потехою. Тут каждый мальчик забавлялся: Кто дамочку кормил орехами, А кто над пивом забывался. Тут гор американские хребты! Над ними девочки, богини красоты, В повозки быстрые запрятались, Повозки катятся вперед, Красотки нежные расплакались, Упав совсем на кавалеров И много было тут других примеров. Тут девка водит на аркане Свою пречистую собачку, Сама вспотела вся до нитки И грудки выехали вверх.

А та собачка пречестная, Весенним соком налитая, Грибными ножками неловко Вдоль по дорожке шелестит. Подходит к девке именитой Мужик роскошный, апельсинщик. Он держит тазик разноцветный, В нем апельсины аккуратные лежат. Как будто циркулем очерченные круги, Они волнисты и упруги; Как будто маленькие солнышки, они Легко катаются по жести И пальчикам лепечут: Она зовет его на "ты", Но ей другого хочется, хорошего. Она хорошего глазами ищет, Но перед ней качели свищут.

В качелях девочка-душа Висела, ножкою шурша. Она по воздуху летела, И теплой ножкою вертела, И теплой ручкою звала. Другой же, видя преломленное Свое лицо в горбатом зеркале, Стоял молодчиком оплеванным, Хотел смеяться, но не. Желая знать причину искривления, Он как бы делался ребенком И шел назад на четвереньках, Под сорок лет - четвероног. Но перед этим праздничным угаром Иные будто спасовали: Они довольны не амбаром радости, Они тут в молодости побывали.

И вот теперь, шепча с бутылкою, Прощаясь с молодостью пылкою, Они скребут стакан зубами, Они губой его высасывают, Они приятелям рассказывают Свои веселия шальные. Ведь им бутылка словно матушка, Души медовая салопница, Целует слаще всякой девки, А холодит сильнее Невки. Они глядят в стекло.

В стекле восходит утро. Фонарь, бескровный, как глиста, Стрелой болтается в кустах. И по трамваям рай качается - Тут каждый мальчик улыбается, А девочка наоборот - Закрыв глаза, открыла рот И ручку выбросила теплую На приподнявшийся живот. Трамвай, шатаясь, чуть идет.

В твоей грудке вижу ухо, В твоей ножке вижу лоб. Император белых чашек, Чайников архимандрит, Твой глубокий ропот тяжек Тем, кто миру зло дарит. Я же -- дева неповинна, Как нетронутый цветок.

Льется в чашку длинный-длинный, Тонкий, стройный кипяток. И вся комнатка-малютка Расцветает вдалеке, Словно цветик-незабудка На высоком стебельке. Дым, подобно белой тройке, Скачет в облако наверх. Вижу дачи деревянной Деревенские столбы.

Белый, серый, оловянный Дым выходит из трубы. Вижу -- ты, по воле мужа С животом, подобным тазу, Ходишь, зла и неуклюжа, И подходишь к тарантасу. В тарантасе тройка алых Чернокудрых лошадей. Рядом дядя на цимбалах Тешит праздничных людей. С тобою мама Да в селе высокий доктор. Полетела тройка прямо По дороге очень мокрой. Мама стонет, дядя гонит, Дядя давит лошадей, И младенец, плача, тонет Посреди больших кровей.

Пуповину отгрызала Мама зубом золотым. Тройка бешеная стала, Коренник упал. Как дым, Словно дым, клубилась степь, Ночь сидела на холме. Дядя ел чугунный хлеб, Развалившись на траве. А в далекой даче дети Пели, бегая в крокете, И ликуя и шутя, Легким шариком вертя. И цыганка молодая, Встав над ними, как божок, Предлагала, завывая, Ассирийский пирожок. Тут, торопяся на завод, Шел переулком пролетарий. Не быв задетым центром О, Он шел, скрепив периферию, И ветр ломался вкруг. Приходит соболь из Сибири, И представляет яблок Крым, И девка, взяв рубля четыре, Ест плод, любуясь молодым.

В его глазах - начатки знанья, Они потом уходят в руки, В его мозгу на состязанье Сошлись концами все науки. Как сон житейских геометрий, В необычайно крепком ветре Над ним домов бряцали оси, И в центре О мерцала осень. И к ней касаясь хордой, что ли, Качался клен, крича от боли, Качался клен, и выстрелом ума Казалась нам вселенная. С нежным личиком испанки И цветами в волосах Тут девочка, пресветлый ангел, Виясь, плясала вальс-казак.

Она среди густого пара Стоит, как белая гагара, То с гитарой у плеча Реет, ноги волоча. То вдруг присвистнет, одинокая, Совьется маленьким ужом, И вновь несется, нежно охая, -- Прелестный образ и почти что нагишом! Но вот одежды беспокойство Вкруг тела складками легло. Членов нежное устройство На всех впечатление произвело.

Все дышат, как сапожники, Во рту слюны навар кудрявый. Иные, даже самые безбожники, Полны таинственной отравой. Другие же, суя табак в пустую трубку, Облизываясь, мысленно целуют ту голубку, Которая пред ними пролетела. Вой всюду в зале тут стоит, Кромешным духом все полны. Но музыка опять гремит, И все опять удивлены. Лошадь белая выходит, Бледным личиком вертя, И на ней при всем народе Сидит полновесное дитя.

Вот, маша руками враз, Дитя, смеясь, сидит анфас, И вдруг, взмахнув ноги обмылком, Дитя сидит к коню затылком. А конь, как стражник, опустив Высокий лоб с большим пером, По кругу носится, спесив, Поставив ноги под углом. Тут опять всеобщее изумленье, И похвала, и одобренье, И, как зверек, кусает зависть Тех, кто недавно улыбались Иль равнодушными казались. Мальчишка, тихо хулиганя, Подружке на ухо шептал: Она же, к этому привыкнув, Сидела тихая, не пикнув.

Закон имея естества, Она желала сватовства. Но вот опять арена скачет, Ход представленья снова начат. Два тоненькие мужика Стоят, сгибаясь, у шеста. Один, ладони поднимая, На воздух медленно ползет, То красный шарик выпускает, То вниз, нарядный, упадет И товарищу на плечи Тонкой ножкою встает. Потом они, смеясь опасно. Ползут наверх единогласно И там, обнявшись наугад, На толстом воздухе стоят.

Они дыханьем укрепляют Двойного тела равновесье, Но через миг опять летают, Себя по воздуху развеся. Тут опять, восторга полон, Зал трясется, как кликуша, И стучит ногами в пол он, Не щадя чужие уши.

Один старик интеллигентный Сказал, другому говоря: Здесь нахожу я греческие игры, Красоток розовые икры, Научных замечаю лошадей, -- Это не цирк, а прямо чародей!

На последний страшный номер Вышла женщина-змея. Она усердно ползала в соломе, Ноги в кольца завия. Проползав несколько минут, Она совсем лишилась тела. Тут пошел в народе ужас, Все свои хватают шапки И бросаются наружу, Имея девок полные охапки. Но воры были невидимки: Они в тот вечер угощали Своих друзей на Ситном рынке.

Над ними небо было рыто Веселой руганью двойной, И жизнь трещала, как корыто, Летая книзу головой. Они во тьме ночной Стоят над миром каменной стеной. Рогами гладкими шумит в соломе Покатая коровы голова. Раздвинув скулы вековые, Ее притиснул каменистый лоб, И вот косноязычные глаза С трудом вращаются по кругу. Лицо коня прекрасней и умней. Он слышит говор листьев и камней. Он знает крик звериный И в ветхой роще рокот соловьиный. И зная все, кому расскажет он Свои чудесные виденья?

На темный небосклон Восходят звезд соединенья. И конь стоит, как рыцарь на часах, Играет ветер в легких волосах, Глаза горят, как два огромных мира, И грива стелется, как царская порфира. И если б человек увидел Лицо волшебное коня, Он вырвал бы язык бессильный свой И отдал бы коню. Поистине достоин Иметь язык волшебный конь! Мы услыхали бы слова. Слова большие, словно яблоки. Густые, Как мед или крутое молоко. Слова, которые вонзаются, как пламя, И, в душу залетев, как в хижину огонь, Убогое убранство освещают.

Слова, которые не умирают И о которых песни мы поем. Но вот конюшня опустела, Деревья тоже разошлись, Скупое утро горы спеленало, Поля открыло для работ. И лошадь в клетке из оглобель, Повозку крытую влача, Глядит покорными глазами В таинственный и неподвижный мир.

Справляя жизнь, рождаясь от людей, Мы забываем о деревьях. Они поистине металла тяжелей В зеленом блеске сомкнутых кудрей. Иные, кроны поднимая к небесам, Как бы в короны спрятали глаза, И детских рук изломанная прелесть, Одетая в кисейные листы, Еще плодов удобных не наелась И держит звонкие плоды. Так сквозь века, селенья и сады Мерцают нам удобные плоды.

Нам непонятна эта красота - Деревьев влажное дыханье. Вон дровосеки, позабыв топор, Стоят и смотрят, тихи, молчаливы. Кто знает, что подумали они, Что вспомнили и что открыли, Зачем, прижав к холодному стволу Свое лицо, неудержимо плачут? Вот мы нашли поляну молодую, Мы встали в разные углы, Мы стали тоньше.

Головы растут, И небо приближается навстречу. Затвердевают мягкие тела, Блаженно древенеют вены, И ног проросших больше не поднять, Не опустить раскинутые руки. Глаза закрылись, времена отпали, И солнце ласково коснулось головы. В ногах проходят влажные валы. Уж влага поднимается, струится И омывает лиственные лица: Земля ласкает детище.

А вдалеке над городом дымится Густое фонарей копье. Был город осликом, четырехстенным домом. На двух колесах из камней Он ехал в горизонте плотном, Сухие трубы накреня. Пустые облака, Как пузыри морщинистые, вылетали. Шел ветер, огибая лес. И мы стояли, тонкие деревья, В бесцветной пустоте небес.

Кто им зваться повелел? Равномерное страданье - Их невидимый удел. Бык, беседуя с природой, Удаляется в луга. Над прекрасными глазами Светят белые рога.

  • Величавые набедренники
  • Славные рукавицы
  • Величавые рукавицы

Речка девочкой невзрачной Притаилась между трав, То смеется, то рыдает, Ноги в землю закопав. Вся природа улыбнулась, Как высокая тюрьма. Каждый маленький цветочек Машет маленькой рукой. Бык седые слезы точит, Ходит пышный, чуть живой.

А на воздухе пустынном Птица легкая кружится, Ради песенки старинной Нежным горлышком трудится. Перед ней сияют воды, Лес качается, велик, И смеется вся природа, Умирая каждый миг. Солнце жаркое, простое, Льет на них свое тепло.

Меж камней тела устроя, Змеи гладки, как стекло. Прошумит ли сверху птица Или жук провоет смело, Змеи спят, запрятав лица В складках жареного тела. И загадочны и бедны, Спят они, открывши рот, А вверху едва заметно Время в воздухе плывет. Год проходит, два проходит, Три проходит. Наконец Человек тела находит -- Сна тяжелый образец. Оправдать ли их умом? Но прекрасных тварей груда Спит, разбросана кругом.

И уйдет мудрец, задумчив, И живет, как нелюдим, И природа, вмиг наскучив, Как тюрьма стоит над. Брось житье, иди за мною, У меня во гробе тихо.

Белым саваном укрою Всех от мала до велика. Не грусти, что будет яма, Что с тобой умрет наука: Поле выпашется само, Рожь поднимется без плуга. Солнце в полдень будет жгучим, Ближе к вечеру прохладным. Ты же, опытом научен, Будешь белым и могучим С медным крестиком квадратным Спать во гробе аккуратном". Дай мне малую отсрочку, Отпусти. А там Я единственную дочку За труды тебе отдам". Смерть не плачет, не смеется, В руки девицу берет И, как полымя, несется, И трава под нею гнется От избушки до ворот.

Холмик во поле стоит, Дева в холмике шумит: Тяжело лежать в могиле, Губки тоненькие сгнили, Вместо глазок -- два кружка, Нету милого дружка! Мир над миром существует, Вылезай из гроба прочь! Слышишь, ветер в поле дует, Наступает снова ночь. Караваны сонных звезд Пролетели, пронеслись. Кончен твой подземный пост, Ну, попробуй, поднимись! И лопнула по швам.

И течет, течет бедняжка В виде маленьких кишок. Где была ее рубашка, Там остался порошок. Изо всех отверстий тела Червяки глядят несмело, Вроде маленьких малют Жидкость розовую пьют. Была дева -- стали щи. Смех, не смейся, подожди! Солнце встанет, глина треснет, Мигом девица воскреснет. Из берцовой из кости Будет деревце расти, Будет деревце шуметь, Про девицу песни петь, Про девицу песни петь, Сладким голосом звенеть: Ветер в поле улетел, Месяц в небе побелел.

Мужики по избам спят, У них много есть котят. А у каждого кота Были красны ворота, Шубки синеньки у них, Все в сапожках золотых, Все в сапожках золотых, Очень, очень дорогих Спит животное Собака, Дремлет птица Воробей.

Толстозадые русалки Улетают прямо в небо, Руки крепкие, как палки, Груди круглые, как репа. Ведьма, сев на треугольник, Превращается в дымок.

С лешачихами покойник Стройно пляшет кекуок. Вслед за ними бледным хором Ловят Муху колдуны, И стоит над косогором Неподвижный лик луны. Над землей большая плошка Опрокинутой воды.

Леший вытащил бревешко Из мохнатой бороды. Из-за облака сирена Ножку выставила вниз, Людоед у джентльмена Неприличное отгрыз.

Все смешалось в общем танце, И летят во сне концы Гамадрилы и британцы, Ведьмы, блохи, мертвецы. Кандидат былых столетий, Полководец новых лет, Разум мой! Уродцы эти - Только вымысел и бред. Только вымысел, мечтанье, Сонной мысли колыханье, Безутешное страданье,- То, чего на свете.

Разум, бедный мой воитель, Ты заснул бы до утра. День прошел, и мы с тобой - Полузвери, полубоги - Засыпаем на пороге Новой жизни молодой. Засыпай скорей и ты!

От нее расходятся члены, Одетые в круглые листья. Собранье таких деревьев Образует лес, дубраву. Но определенье леса неточно, Если указать на одно формальное строенье. Толстое тело коровы, Поставленное на четыре окончанья, Увенчанное хромовидной головою И двумя рогами словно луна в первой четверти.

Тоже будет непонятно, Также будет непостижимо, Если забудем о его значенье На карте живущих всего мира. Дом, деревянная постройка, Составленная как кладбище деревьев, Сложенная как шалаш из трупов, Словно беседка из мертвецов, -- Кому он из смертных понятен, Кому из живущих доступен, Если забудем человека, Кто строил его и рубил?

Человек, владыка планеты, Государь деревянного леса, Император коровьего мяса, Саваоф двухэтажного дома, -- Он и планетою правит, Он и леса вырубает, Он и корову зарежет, А вымолвить слова не.

Но я, однообразный человек, Взял в рот длинную сияющую дудку, Дул, и, подчиненные дыханию, Слова вылетали в мир, становясь предметами. Корова мне кашу варила, Дерево сказку читало, А мертвые домики мира Прыгали, словно живые. Пук травы зачем висит, Между волн его сокрыт? Это множество воды Очень дух смущает. Лучше б выросли сады Там, где слышен моря вой. Лучше б тут стояли хаты И полезные растенья, Звери бегали рогаты Для крестьян увеселенья.

Лучше бы руду копать Там, где моря видам гладь, Сани делать, башни строить, Волка пулей- беспокоить, Разводить медикаменты, Кукурузу молотить, Деве розовые ленты В виде опыта дарить.

В хороводе бы скакать, Змея под вечер пускать И дневные впечатленья В свою книжечку писать. Над ними дедовский фонарь Висел, роняя свет на пир. Фонарь был пышный и старинный, Но в виде женщины чугунной. Та женщина висела на цепях, Ей в спину наливали масло, Дабы лампада не погасла И не остаться всем впотьмах. У стен -- с провизией сундук, Там -- изображение кумира Из дорогого алебастра.

В горшке цвела большая астра. И несколько стульев прекрасных Вокруг стояли стен однообразных. Иногда они вскакивали, Хватались за ножки своих бокалов И пронзительно кричали: Ираклий был лесной солдат, Имел ружья огромную тетерю, В тетере был большой курок. Нажав его перстом, я верю, Животных бить возможно впрок. Они представляют собой роскошную клавиатуру, Из которой можно извлекать аккорды".

Со стен смотрели морды Животных, убитых во время перестрелки.

Славные ножные латы

Часы двигали свои стрелки. И не сдержав разбег ума, Сказал задумчивый Фома: Споем песенку о времени, которую мы поем всегда". Поворачивая ввысь Андромеду и Коня, Над землею поднялись Кучи звездного огня. Год за годом, день за днем Звездным мы горим огнем, Плачем мы, созвездий дети, Тянем руки к Андромеде И уходим навсегда, Увидавши, как в трубе Легкий ток из чаши А Тихо льется в чашу Бе.

Как будто маленький собор, Висящий крепко на гвозде, Часы кричали с давних пер, Как надо двигаться звезде.

Бездонный времени сундук, Часы -- творенье адских рук! И все это прекрасно понимая, Сказал Фома, родиться мысли помогая: Блестела женщина своим чугунным тазом. Мясных растений городок Пересекал воды поток. И, обнаженные, слагались В ладошки длинные листы, И жилы нижние купались Среди химической воды. Имейте все в виду: Часы стучат, и я сейчас уйду". И все в дыму стоят, как боги, И шепчут, грозные: И все растенья припадают К стеклу, похожему на клей, И с удивленьем наблюдают Могилу разума людей.

У нас варенья полон чан. К о р н е е в Среди посуд я различаю Прекрасный чайник англичан. А г а ф о н о в Твой глаз, Корнеев, навострился, Ты видишь Англии фарфор. Он в нашей келье появился Еще совсем с недавних пор. Мне подарил его мой друг Открыв с посудою сундук. К о р н е е в Невероятна речь твоя, Приятель сердца Агафонов! Ужель могу поверить я: Предмет, достойный Пантеонов, Роскошный Англии призрак, Который видом тешит зрак, Жжет душу, разум просветляет, Больных к художеству склоняет, Засохшим сердце веселит, А сам сияет и горит, - Ужель такой предмет высокий, Достойный лучшего венца, Отныне в хижине убогой Травою лечит мудреца?

Предмет, достойный лучших мест, Стоит, наполненный отравой, Где Агафонов кашу ест! Властитель Англии туманной, Его поставивши в углу, Сидел бы весь благоуханный, Шепча посуде похвалу. Наследник пышною особой При нем ходил бы, сняв сапог, И в виде милости особой Его за носик трогать.

И вдруг такие небылицы! В простую хижину упав, Сей чайник носит нам водицы, Хотя не князь ты и не граф. А г а ф о н о в Среди различных лицедеев Я слышал множество похвал, Но от тебы, мой друг Корнеев, Таких речей не ожидал.

Ты судишь, право, как лунатик, Ты весь от страсти изнемог, И жила вздулась, как канатик, Обезобразив твой висок. Ужели чайник есть причина?

На что он мне! К о р н е е в Благодарю тебя, мужчина. Теперь спокоен я. Я все еще рыдаю. Уходит А г а ф о н о в Я духом в воздухе летаю, Я телом в келейке лежу И чайник снова в келью приглашу. К о р н е е в входит Возьми обратно этот чайник, Он ненавистен мне навек: Я был премудрости начальник, А стал пропащий человек. А г а ф о н о в обнимая его Хвала тебе, мой друг Корнеев, Ты чайник духом победил. Итак, бери его скорее: Я дарю тебе его изо всех сил. З м е я Премудрый волк, уму непостижим Тот мир, который неподвижен.

Пустыня внемлет Богу

И так же просто мы бежим, Как вылетает дым из хижин. В о л к Понять нетрудно твой ответ. Куда как слаб рассудок змея! Ты от себя бежишь, мой свет, В движенье правду разумея. З м е я Я вижу, ты идеалист. Кукушка, песенку построя На двух тонах дитя простое! Поет внутри высоких рощ. При солнце льется ясный дождь, Течет вода две-три минуты, Крестьяне бегают разуты, Потом опять сияет свет, Дождь миновал, и капель.

Открой мне смысл картины. З м е я Иди, с волками побеседуй, Они дадут тебе отчет, Зачем вода с небес течет. В о л к Отлично. Я пойду к волкам. Течет вода по их бокам. Вода, как матушка, поет, Когда на нас тихонько льет. Природа в стройном сарафане, Главою в солнце упершись, Весь день играет на органе.

Или, когда угрюм орган, На небе слышен барабан, И войско туч пудов на двести Лежит вверху на каждом месте, Когда могучих вод поток Сшибает с ног лесного зверя, - Самим себе еще не веря, Мы называем это: Бык гуляет аккуратный, Чуть качая животом. Дремлет кот на белом стуле, Под окошком вьются гули, Бродит тетя Мариули, Звонко хлопая ведром.

Сепаратор, бог чухонский, Масла розовый король! Укроти свой топот конский, Полюбить тебя позволь. Дай мне два кувшина сливок, Дай сметаны полведра, Чтобы пел я возле ивок Вплоть до самого утра! Маслодельни легкий стук, Масла маленький сундук, Что стучишь ты возле пашен, Там, где бык гуляет, важен, Что играешь возле ив, Стенку набок наклонив?

Спой мне, тетя Мариули, Песню легкую, как сон! Все животные заснули, Месяц в небо унесен. Безобразный, конопатый, Словно толстый херувим, Дремлет дядя Волохатый Перед домиком твоим. Лишь на улице глухой Слышу: Их глаза, как телескопики, Смотрели прямо.

Люди ползали, как клопики, Источники вились. Мышь бежала возле пашен, Птица падала на мышь. Трупик, вмиг обезображен, Убираем был в камыш. В камышах сидела птица, Мышку пальцами рвала, Изо рта ее водица Струйкой на землю текла.

И сдвигая телескопики Своих потухших глаз, Птица думала. На холмике Катился тарантас. Тарантас бежал по полю, В тарантасе я сидел И своих несчастий долю Тоже на сердце имел. Там, где море-каурма, Словно идол, ходит вал. Словно череп, безволос, Как червяк подземный, бел, Человек, расправив хвост, Перед волнами сидел. Разворачивая ладони, Словно белые блины, Он качался на попоне Всем хребтом своей спины. Каждый маленький сустав Был распарен и раздут. Море телом исхлестав, Человек купался.

Море телом просверлив, Человек нырял на дно. Словно идол, шел прилив, Заслоняя дна пятно. Человек, как гусь, как рак, Носом радостно трубя, Покидая дна овраг, Шел, бородку теребя. Он размахивал хвостом, Он притоптывал ногой И кружился колесом, Безволосый и нагой. А на жареной спине. Над безумцем хохоча, Инфузории одне Ели кожу лихача. Осеняли наши домы Жезлы, кубки и колеса.

В чердаках визжали кошки, Грохотали телескопы. Но машина круглым глазом В небе бегала напрасно: Все квадраты улетали, Исчезали жезлы, кубки. Только маленькая птичка Между солнцем и луною В дырке облака сидела, Во все горло песню пела: Как звезда, царица мух Над болотом пролетает. Бьется крылышком отвесным Остов тела, обнажен, На груди пентакль чудесный Весь в лучах изображен.

На груди пентакль печальный Между двух прозрачных крыл, Словно знак первоначальный Неразгаданных могил. Есть в болоте странный мох, Тонок, розов, многоног, Весь прозрачный, чуть живой, Презираемый травой. Сирота, чудесный житель Удаленных бедных мест. Это он сулит обитель Мухе, реющей окрест. Муха, вся стуча крыламя. Мускул грудки развернув, Опускается кругами На болота влажный туф. Если ты, мечтой томим, Знаешь слово Элоим, Муху странную бери, Муху в банку посади, С банкой по полю ходи. Если муха чуть шумит -- Под ногою медь лежит.

Если усиком ведет -- К серебру тебя зовет. Если хлопает крылом -- Под ногами злата ком. Меркнет дух мой, замирает Между сосен и полей.

Спят печальные болота, Шевелятся корни трав. На кладбище стонет кто-то Телом к холмику припав. Кто-то стонет, кто-то плачет, Льются звезды с высоты. Вот уж мох вдали маячит. Муха, муха, где же ты? Соединив безумие с умом, Среди пустынных смыслов мы построим дом - Училище миров, неведомых доселе. Поэзия есть мысль, устроенная в теле. Она течет, незримая, в воде - Мы воду воспоем усердными трудами. Она горит в полуночной звезде - Звезда, как полымя, бушует перед нами.

Тревожный сон коров и беглый разум птиц Пусть смотрят из твоих диковинных страниц. Деревья пусть поют и страшным разговором Пугает бык людей, тот самый бык, в котором Заключено безмолвие миров, Соединенных с нами крепкой связью. Побит камнями и закидан грязью, Будь терпелив. И помни каждый миг: Коль музыки коснешься чутким ухом, Разрушится твой дом и, ревностный к наукам.

Над нами посмеется ученик. Мы машиной воду роем. На трубе Чималыгопока Мы играем в окна мира: Под волнами спит глубоко Башен стройная порфира. В страшном блеске орихалка Город солнца и числа Спит, и буря, как весталка, -- Буря волны принесла. Где легла твоя утроба, Умер город Посейдон. Чуден вид его и страшен: Рыбой съедены до пят, Из больших окошек башен Люди длинные глядят. Человек, носим волною, Едет книзу головою.

Осьминог сосет ребенка, Только влас висит коронка. Рыба, пухлая, как мох, Вкруг колонны ловит блох. И над круглыми домами, Над фигурами из бронзы, Над могилами науки, Пирамидами владыки -- Только море, только сон, Только неба синий тон. Как корабли ,уходящие в дальнее плавание, Младенцы имеют полную оснастку органов: Это теперь пригодится, это -.

Горы живого сложного мяса Мы кладем на руки человечества. Вы, плотники, ученые леса, Вы, каменщики, строители хижин, Вы, живописцы, покрывающие стены Загадочными фигурами нашей истории, Откройте младенцам глаза, Развяжите уши, И толкните неопытный разум На первые подвиги.

П л о т н и к и Мы, плотники, ученые леса, Математики жизни деревьев, Построим младенцам огромные колыбели На крепких дубовых ногах. Великие мореходы Получат кроватки из клена: Строение кленовых волокон Подобно морскому прибою. Ткачам, инженерам одежды, Прилична кровать из чинара: Чинар - это дерево-ткач, Плетущий себя. Ясень, На котором продолговатые облака, Будет учителем в небо полетов.